Доедать не обязательно - Ольга Юрьевна Овчинникова

Соня так дёргается, что кофе выплёскивается на землю.

– Как… горела…

– Вот, зацените, – охотно делится Гриша уже для всех.

На видео, снятом нетвёрдой рукой, на верхнем этаже общаги – из Зойкиного окна! – плюётся, лютует пламя. Выгорают остатки рамы, сыплются искры, молочный дым валит клубами, сочится тонкими струйками из соседних квартир. Слышатся крики «Пожа-а-ар! Помогите!», и из подъезда, истеря, бегут и бегут люди, – тут же падают, и другие их давят, застревают в проёме двери.

Из распахнутых настежь окон вылетают подушки, одеяла и мебель. Внизу толпятся зеваки – кто-то снимает на телефон. Женщины причитают – кто во что одет, на босу ногу, одна – с полотенцем на голове, другая – прижимая к себе кота с круглыми, как блюдца, глазами. Нервно курят в стороне мужики. Зрителей прибывает. Приближается вой сирен.

– Сообщение о происшествии поступило спасателям в тринадцать ноль пять, – нарочито серьёзно вещает диктор. – Силами шести пожарных расчётов к четырём часам дня пожар был ликвидирован. Мы опросили одного очевидца…

В кадре появляется бомжик – красноносый, источающий радость первооткрывателя. Выпучив невидящие, в бельмах глаза, он орёт:

– Я на остановке сидел, слышу: баба, значт, криком кричит. Смарю – а там пламя из форточки ка-а-ак да-а-аст! Потом – бах! – стёкла повылетали, и из окна Драко-о-он! И в небо! – он машет руками и, подбирая слова, делится главным: – Но взрыва не было! Не было взрыва! Это всё знаки, воистину говорю вам! Покайтесь, грешники! – он скребёт пятернёй щетинистую шею: – Дай полтос, а, друг! Выручи… В долг дай…

Диктор продолжает:

– В результате пожара полностью выгорела комната, расположенная на девятом этаже бывшего общежития педагогического института. На месте обнаружено тело женщины.

– О господи! – ноет Ириска, сочувственно глядя на Соню. – Это же твоя общага, да? Ужас какой.

Перед камерой вновь возникает бомжик, который, судя по губам и тоскливому выражению лица, продолжает клянчить деньги, – звук на этот раз выключен.

– По предварительным данным, очаг возгорания находился рядом с кроватью, – невозмутимо гундит диктор. – Предположительно пожар мог начаться из-за непотушенной сигареты или неисправной проводки… А теперь – о погоде.

И он вещает об аномальных смерчах, землетрясениях, грозах.

На следующий день два рыбака – Палыч и Василич – вышли на озеро порыбачить. Они приехали сюда ночью, в ливень. Палыч клялся-божился, обещая отменный клёв и пугая Василича тем, что на скорости бросал руль и разводил руками, демонстрируя величину пойманной здесь в прошлом году форели.

– Что-то нам не везёт никак, – бурчал недоверчиво тот.

– Здесь рыба сама в руки идёт! Вот увидишь – что-нибудь да поймаем!

Они забурились в лес неподалёку от рыбной фермы, где и разбили лагерь. Раздавили, как водится, поллитру – прямо в машине, где и уснули. Напрочь проспали зорьку и только к обеду прочухались, расходились.

Сырые дрова чадили и чахли, так что завтрак ограничился холодной тушёнкой вприкуску с буханкой хлеба. Дождь перестал.

На другом берегу с утра творилось что-то чудное: то купались голые люди, то слышались крики, будто кого избивают.

После обеда, когда лодка, наконец, была спущена на воду, тот лагерь снялся, и все разъехались. Наступила блаженная тишина. Василич закинул снасти, но рыба, как назло, не клевала.

– Да где ж твой отменный клёв? – и он так склонился за борт, что их тихо дрейфующая лодка сильно накренилась.

– Спининг брать надо было, – только и хмыкнул Палыч, зажав удочку между ног и вытаскивая из банки с червями самого жирного. – Счас порыбачим, не ссы.

Из-под днища лодки показались синие, веревочные, будто придонные водоросли, колыхающиеся кончиками в толще воды.

– Палыч, глянь-кось. Эт чо такое?

Это были дреды.

Палыч присмотрелся, рассудительно хмыкнул, бросил червя обратно в банку, отложил удочку и поддел копну веслом, – та двинулась, плавно затрепыхалась, подобно щупальцам, и потянула вслед женское тело с белым лицом и выпученными от ужаса глазами.

– Порыбачили, блядь, – только и вымолвил Палыч.

Глава 54

Ключ, которым пользуются, всегда блестит

(Бенджамин Франклин).

Зойка в тот день была раздражительна и угрюма, – её ломало. Раньше просто хотелось выпить – до одури, до исступления, – но с появлением в жизни наркотиков уже ничто другое не могло её успокоить. В первые разы она ловила упоительный кайф, паря в вершинах блаженства, но затем ощущения поугасли, а жажда дозы – вожделенной и с некоторых пор довольно завышенной – осталась.

Она пошарила по грязной комнатке взглядом в надежде отыскать хоть что-нибудь, что можно втюхать случайному прохожему или всучить продавцам на блошином рынке, но нет: стены были пусты, в тугих ящиках старого лакированного стола, испещрённого тараканьими следами, кроме двух алюминиевых вилок лежала лишь кипа неоплаченных счетов, и даже телевизор был давно уже продан.

Вадька-Капюшон не давал в долг даже ганджи77. Никому. Да и какого сочувствия можно ждать от этого подонка? Мать родную продаст, лишь бы с выгодой. В последнее время он исчез и трубку не брал, – поговаривали, что траванул кого-то партией новой дури. С детства был изрядной скотиной.

Отбросив подушку, Зойка схватила схороненный там полиэтиленовый пакетик, припорошённый изнутри остатками белого порошка. Сунулась в него носом, всосала крошки, прослезилась, шумно зашмыгала. Стёрла слюнявым пальцем со стенки пакетика горькую пыль, потёрла по дёснам и, вывернув его, обсосала.

Второй день, как она ничего не ела, – не было аппетита, – и почти не спала: беспрестанно вскакивала с постели, тёрла ноги, зевала до сведения скул и ходила из угла в угол, не находя себе места. Под утро заболело всё сразу: мышцы, будто перемолотые в мясорубке, превратились в сплошное месиво; завыламывало кости. Резиновые секунды растянулись в бесконечный, повторяющийся цикл нестерпимого неудовлетворения, будто в бункере наглухо перекрыли воздух, и теперь с каждым выдохом он становился всё более смертоносным. Вены, в которых вчера было чуть щекотно, обозначились таким агрессивным зудом, что Зойка разодрала себя до крови.

Внутривенный голод разгорался, в желудке свербило, изо рта разило кошачиной.

Зойка вскочила, ненароком пнув пустую бутылку, лежащую у кровати; ринулась к окну, дёрнула форточку, едва не вывернув с корнем задвижку, и подставила под поток свежего воздуха страдальческое лицо. Облегчения не наступало – напротив, в голове помутнело и так скрутило живот, что её вырвало жёлтой пеной.

Хотелось заглушить эту беспрестанную боль хотя бы водкой, но и на это не было денег, – их не было вообще. Раньше наркотики добывались легко, – даром что ли она работала в месте, где такого добра хватало, – но доза росла, а меры ужесточались.

Многие, конечно, догадывались, что в последнее время с ней творится что-то не то, но спросить напрямую никто не решался. А потом всё закончилось, в одночасье: в туалете для персонала она под кайфом съехала с унитаза на закапанный кровью пол, выпростав из кабинки ноги. Так её и нашли – выключенную, со жгутом, зажатым в подмышке, – и в тот же день попёрли с работы без права на выходное пособие.

Ломка была такая, что она стащила перекупщикам всё, что было, и этого оказалось мало. К концу первой недели, перебиваясь с одного на другое, она уже готова была ограбить, обмануть и убить, словно речь действительно шла о жизненно-важном воздухе, а не о монстре, пожирающем её изнутри.

С грохотом она захлопнула ящики стола – один, второй, – злобно уселась на продавленную кровать, накрытую засаленным одеялом, и уставилась в пол, лихорадочно пытаясь найти выход. Выход, определённо, был – он находился всегда, даже в самой казалось бы безнадёге, – и она суетливо принялась обшаривать себя, выворачивая карманы растянутых трикотажных штанов. Зажигалка, мятая пачка сигарет, табачные крошки. Зойка ринулась к куртке.

Сопливая салфетка, фантик от леденца, мятый чек на покупку водки… Она выудила рубль, с остервенением швырнула его, и тот, стукнувшись в стену, плашмя брякнулся на пол.

На грани отчаяния Зойка прощупала рукава куртки и уже подумала было отнести на продажу её, но вспомнила про соседку напротив. Когда та вернулась откуда-то с рюкзаком и свалила в душ, Зойка проникла в её комнату и спёрла первое, что попалось тогда на глаза – ключик-подвеску с красным драконьим